Турецкая война 1828-1829гг

В этом году исполняется 183 года со дня окончания Турецкой войны 1828-1829гг.

В судьбе Александра Сергеевича Пушкина было много разных переворотов.  Так личной заботой Государя в судьбе Русского гения происходит очередной крутой переворот. В 1824 году, он был удален (подальше от греха) на жительство в имение его родителей. Там в селе Михайловском Псковской губернии. Пушкин провел два года чрезвычайно богатых и плодотворных в его творческой деятельности…

Но когда началось новое царствование; в Михайловское прискакал фельдъегерь, забрал Пушкина и помчал его в Москву, в Кремль, прямо к Императору Николаю Павловичу. Государь принял его в кабинете чрезвычайно милостиво, долго говорил с ним и в заключение сказал: «Ты будешь присылать ко мне все, что напишешь; отныне я сам буду твоим цензором».

«Сочинений ваших, — писал по этому поводу Пушкину шеф корпуса жандармов граф Бенкендорф, — никто рассматривать не будет: на них нет никакой цензуры. Государь Император сам будет и первым ценителем произведений ваших и вашим цензором».

С этой минуты начинается новая эпоха в жизни Пушкина.

Между тем наступил 1828 год. Объявлена была турецкая война, и Русское войско перешло Дунай. Пылкое воображение Пушкина уже рисовало перед ним обольстительные картины предстоящих событий. Он видел быстрый полет русских орлов над Балканами, слышал боевые клики, весело внимал уже оглушительному шуму падения ветхого Стамбула и радостно приветствовал зарю свободы, занимающуюся над этой святой классической страной. Желание его принять участие в военных действиях, однако, не могло исполниться: без сведений и необходимых приготовлений  для военного дела нельзя было разделить славу войны – и ему было отказано. Бенкендорф писал ему, впрочем: «Государь благосклонно принял ваш вызов, но изволил отозваться, что так как все места в армии уже заняты, то Его Величество воспользуется первым случаем употребить отличные дарования ваши на пользу отечества».

«Знаете ли, что бы я сделал на вашем месте? – сказал Пушкину один из его знакомых. – Я бы предпочел поездку на Кавказ, в армию Паскевича. Один переезд через кавказские заоблачные выси, сколько развил бы перед вами красок, неуловимых теней и высоких мыслей! Ведь и брат ваш на Кавказе».

Этот разговор, напоминание о брате Левушке, служившем тогда офицером в Нижегородском драгунском полку и, наконец, надежда увидеться с Николаем Раевским и со многими старыми друзьями, находившимися в армии Паскевича, решили дело. Едва переждав зиму, Пушкин выехал на Кавказ и 15 мая 1829 года был уже в Ставрополе.

«Желание видеть войну и страну малоизвестную, — говорит сам Пушкин, — побудило меня просить позволения приехать в армию. Таким образом, видел я блестящую войну, конченную в несколько недель и увенчанную переходом через Салан-Лу и взятием Арзерума». Во время этой поездки Пушкин начал свой путевой журнал и впоследствии издал его под заглавием «Путешествие в Арзерум».

В Карсе Пушкин узнал, что лагерь Паскевича находится всего в двадцати пяти верстах, и 13 утром был уже в палатке своего старинного друга генерала Раевского, командовавшего тогда Нижегородским драгунским полком. Пушкин приехал вовремя, так как в тот же день войска получили повеление  идти вперед.

Таким образом, мечты поэта, манившие его в пустынную Азию, наконец, исполнились. Он видел край, где совершилось так много замечательных событий в древности, и был среди неустрашимой горсти наших войск, творивших чудеса под знаменами юного полководца, находившего время посреди своих великих забот оказывать поэту лестное внимание.

«На заре 18 июня, — продолжает Пушкин, — войско двинулось. Мы подъехали к горам, поросшим лесом. Мы въехали в ущелье. Драгуны говорили между собой: смотри, брат, держись – как раз картечью хватят…

Раевский послал осведомиться. Ему донесли, что турки завязали перестрелку на передовых наших пикетах. Я поехал с Семичевым – майором Нижегородского драгунского полка посмотреть новую для меня картину. Мы встретили раненого казака: он сидел, шатаясь на седле, бледен и окровавлен. Два казака поддерживали его. «Много ли турок?» — спросил Семичев. «Свиньем валит, ваше благородие», — отвечал один из них.

Проехав ущелье, вдруг увидели мы на склоне противоположной горы до двухсот казаков, выстроенных в лаву, и над ними около пятисот турок. Казаки отступали медленно; турки наезжали с большой дерзостью, прицеливались шагах в двадцати и, выстрелив, скакали назад. Человек пятнадцать наших было уже ранено. Подполковник Басов послал за подмогой. В это время сам он  был ранен в ногу. Подкрепление подоспело. Турки, заметив его, тотчас исчезли, оставив на горе голый труп казака, обезглавленный и обрубленный…»

Между тем 18 июня лагерь передвинулся на другое место, а 19 и 20 июня произошли генеральные сражения, в которых были разбиты сераскир и Гагки-паша. Вот как описывает Пушкин впечатления, вынесенные им в эти два кровавых дня:

«19 июня, едва пушка разбудила нас, все в лагере пришло в движение. Генералы поехали по своим постам. Полки строились; офицеры становились у взводов. Я остался один, не зная, в какую сторону ехать и пустил лошадь на волю Божию. Я встретил генерала Бурцева, который звал меня на левый фланг. Что такое левый фланг? – подумал я и поехал далее. Я увидел генерала Муравьева, расставлявшего пушки. Вскоре показались делибаши и закружились в долине, перестреливаясь с нашими казаками. Между тем густая толпа их пехоты шла по лощине. Генерал Муравьев приказал стрелять. Картечь хватила в самую середину толпы. Турки повалили в сторону и скрылись за возвышением. Я увидел графа Паскевича, окруженного своим штабом. Турки обходили наше войско, отделенное от них глубоким оврагом. Граф послал Пущина осмотреть овраг, Пущин поскакал. Турки приняли его за наездника и дали по нем залп. Все засмеялись. Граф велел выставить пушки и палить. Неприятель рассыпался по горе и по лощине. На левом фланге, куда звал меня Бурцев, происходило жаркое дело. Перед нами (против центра) скакала турецкая конница. Граф послал против нее генерала Раевского, который повел в атаку свой Нижегородский полк…»

Пушкин, не теряя время даром, вмешался в казацкую цепь и, схватив пику убитого казака, устремился на турок… Семичев, которому Раевский именно поручил следить за Пушкиным, с группой казаков с трудом вытащили Александра Сергеевича из рукопашной свалки. Но можно себе представить, как наши донцы были изумлены, увидев перед собою незнакомого героя в круглой шляпе, в бурке и с пикой наперевес. Пушкин один в целом лагере носил статское платье и писал в Москву, что солдаты, видя его верхом, величают батюшкой.

Позднее Пушкин напишет:

«Был и я среди донцов, гнал и я османов шайку…»

Наши татары окружали раненых турок и проворно раздевали, оставляя нагих посреди поля…

Впечатления этих дней вылились из под пера поэта прекрасным стихотворением, озаглавленным им «Делибаш».

Две знаменитые битвы и взятие Гассан-Кале решили, как известно, судьбу Арзерума. 27 июля город сдался. Пушкин отправился в город вместе с Раевским. «Турки, — писал он, — с плоских кровель своих угрюмо смотрели на нас, армяне шумно толпились в тесных улицах; их мальчики бежали перед нашими лошадьми, крестясь и повторяя: «Христианин! Христианин!»…»

В городе Екатеринбурге стоит памятник: малахольный Пушкин – заторможенный во всем, особенно в эмоциональных переживаниях; этакая недоросль недоласканая матерью. Пушкин таковым никогда не был. Наш Пушкин в шляпе, бурке и с пикой наперевес идущий в атаку, как рядовой штрафного батальона… Здесь невольно в след за Александром Сергеевичем воскликнешь, — «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!». Русский гений всегда с пикой наперевес. Русский гений без пики невозможен!

27 января 1837 года Пушкина не стало: он пал на дуэли, смертельно раненный кавалергардским офицером Дантесом. Пуля, попавшая в правый бок, остановилась в печени. Страдания его были ужасны, но твердость духа изумляла даже врачей. Арендт говорит, что он был в тридцати сражениях, видел много умирающих, но мало видел подобных.

Последние минуты Пушкина были услаждены высоким вниманием Императора Николая Павловича, почтившего его собственноручной запискою: «Если Бог не приведет нам свидеться в здешнем свете, — писал ему Государь, — то посылаю тебе мое прощение и последний совет – умереть христианином. О жене и детях не безпокойся: я беру их на свои руки». Записку эту привез ему Жуковский. «Скажи Государю, — ответил Пушкин, — что мне жаль умереть: был бы весь его. Скажи, что я желаю ему счастья в его сыне, в его России…»

Между тем слух о катастрофе разнесся по всему Петербургу, и со всех сторон города экипажи и пешеходы длинной вереницей потянулись на Мойку, где близ Певческого моста, в доме княгини Волконской, была квартира поэта. Курьеры то и дело подъезжали к подъезду и скакали обратно, отвозя государю известия о состоянии больного. Народ два дня ночевал на улице. И вот 29 января, в три часа пополудни, опять подскакала курьерская тройка. Молодой флигель-адъютант быстро вбежал на лестницу и также быстро вышел обратно, расстроенный, заплаканный. Толпа остановила его. «Неужели все кончено?» — «Все, все; молитесь за упокой души Александра», — ответил молодой офицер, и тройка вихрем помчалась по направлению к Зимнему дворцу с горьким докладом к Белому Царю…

 

 

 

 



Коментарии

Оставить комментарий

Вы должны войти, чтобы оставить комментарий.